Close
Закрыть

В позе горниста

Что я помню о советском прошлом? Чтобы ответить на этот вроде бы невинный вопрос, необходима определенная смелость, так как лицемерие, в полной мере присущее взрослым, начинается все-таки в детстве и очень активно формируется в коллективе. Особенно в лагерном.

Мое школьное детство пришлось на середину 70-х, когда всё пионерское, как и в целом коммунистическая идеология СССР, неуклонно и стабильно подгнивало. Мы, дети, этот запашок чувствовали вполне: с ленцой тянулись на линейку, нехотя отдавали салют, активно отлынивали от формальных мероприятий дружины.

Помню, как в пионерлагере, разбегаясь врассыпную после утренней линейки, все поголовно прятали пионерские галстуки в карманы. Наверное, чтобы на бегу не зацепиться ими за кусты сирени, продираясь сквозь которые, мы оказывались в совсем другом пространстве, отличном от разлинованных аллей и навязчивой пионерской символики.

Этот сумрачный маргинальный мир, расположенный поодаль от торжественного центра и глаз вожатых, находился на окраинах лагеря: на сваленных за котельной бревнах, захламленной сцене заброшенной эстрады, таинственной и опасной купальне и даже (о, Боже!) в прокуренной каморке киномеханика. Учитывая, что все укромные (запретные) и манящие побегом (свободой) места находились в пределах лагерного забора, этот мир, узнай о нем наши родители, можно было бы с полным основанием назвать «подзаборным».

Впрочем, поскольку я сам уже родитель, моя память избирательна, и поэтому зрение подводит меня. Вглядываясь в прошлое, вижу противоречивые картины. Бесприютные лагерные обочины кажутся уютными, внимательные вожатые – равнодушными, прогорклые котлеты – кулинарным шедевром, а черно-белые фильмы в тесном клубе – цветными.

Но так или иначе я точно помню, что старшие втихаря уже покуривали, младшие активно закапывали в землю «секретики» (отдельная тема, требующая серьезного культурологического исследования), почти все баловались картишками, а мы, пубертатные (несчастные), после отбоя подсматривали на купальне за девушками-вожатыми. Я уже тогда был подслеповат (а очки, понятное дело, носить стеснялся), поэтому картинка бледных волнующих пятен в сгущающихся сумерках была нечеткая, и это в каком-то смысле спасало меня – воображение мое вынуждено было дорисовывать и поэтизировать посредственную реальность.

В общем, до сих пор в схожих обстоятельствах – в ночной ли рыбалке, или сплавляясь на лодке по реке — мне повсюду мерещатся русалки. Надо ли говорить, что со своей женой я познакомился тоже у воды, на Черном море?

Кстати, именно в Крыму мне выпала возможность «войти в те же воды» повторно. После второго курса, на каникулах, я решил совместить полезное с приятным и устроился вожатым в наш институтский лагерь. Помню, как лихорадочно изучал отрядные речевки и сценарии «костров», пионерские песни и подростковый фольклор про «гроб на колесиках».

Мне хотелось сделать жизнь своих подопечных интересной и неформальной. Наверное, со временем я так и не повзрослел. «Непуганый идиот» – вот самое точное определение моего безответственного поступка.

Глядя на своих троих детей, с ужасом вспоминаю, как расписывался за жизнь и здоровье каждого вновь прибывшего пионера. Бог меня сберег, наверное, за то, что я искренне в него верил. А может, это свойство молодости – неистребимый оптимизм. В конце смены мои пионеры вынесли меня, спящего на кровати, к флагштоку со знаменем дружины. Мне до сих пор кажется, что это была своеобразная благодарность. Награда.

После окончания последней смены я первый раз в жизни выпил. Несколько человек, мои товарищи, оставшиеся подготовить лагерь к зиме, собрались на обезлюдевшем пляже. Мы сидели на волнорезе, свесив ноги, и болтали. Загорелый жилистый физрук, запрокинув голову, с бутылкой в руке стоял перед нами в позе горниста. Магнитофон развязно хрипел саксофоном. Девушки демонстративно плескались в опасной близости от бетонной стены. Я чувствовал, что взрослею.

Но неожиданно я испытал глухое раздражение и осознал, что не люблю саксофон. Его изгибы и порочный звук стали мне вдруг неприятны. То ли дело – труба. Открытый честный голос. Духоподъемный, зовущий вперед, к простым и понятным целям.

 

Из пионерлагерного фольклора:

«В советские времена в нашем пионерлагере “Дружба”, на центральной его площади, где проходила линейка, стояла огромная статуя – горнист и девочка с барабаном. Они стояли рядом, рука об руку, много лет. И, конечно, они полюбили друг друга. Но однажды во время сильной грозы молния ударила в «девочку» и статуя разлетелась на осколки. Днем приехали рабочие, собрали осколки и увезли на свалку. Горнист очень сильно горевал без своей подруги. Ночью он ожил, сошел с пьедестала и отправился на поиски любимой. Наутро трехметровой статуи мальчика не оказалось на месте. И с тех пор по ночам он бродит по лагерю и заглядывает в окна в надежде увидеть любимые глаза».

Иллюстрации: кадры из фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», 1964 г.