Close
Закрыть

На стыке локальных эпох

Ровно полвека назад в подмосковном — иначе его тогда никто не называл — Обнинске, полузакрытом, первородно атомном еще, но и впадающем потихоньку в диверсификационный грех зеленом городке на 40 тысяч преимущественно молодых душ, случилось событие лично скорбное, во всякой жизни неизбежное, но несправедливо раннее, а в общественных своих разветвлениях давшее повод зачистить и переформатировать дух места — места, которое стало с тех пор другим.

Событие граничное, раскалывающее всю здешнюю историю на две неравные — ни по срокам, ни по людям, ни по смыслам — половины.

Ровно полвека назад, 31 июля 1968 года, с отказавшими почками и разорванными пневмонией среди жары — знойным то лето выдалось — легкими умер тридцатилетний парень, которого тут многие любили, а некоторые — ненавидели.

Его не поминают в торжествах, им не гордятся гордящиеся ныне, и негде ему приткнуться на этой суетной провинциальной ярмарке тщеславия. Не назовут его именем ни переулка малого, не удостоят скромного посмертного почета. Впрочем, он в этом не одинок — и пребывает в компании лучшей. Что-что, а лучших отторгать у нас умеют.

Валерий Павлинчук (09.08.1937 — 31.07.1968)

Сюжет слишком известен — тем, кому в принципе интересен, — и слишком точно изложен людьми куда более сведущими, чтоб здесь его подробно повторять. Разве только пунктиром наметить. И пусть будет — в обратном отсчете.

3 августа, через три дня, его похоронят. И, собственно, странные и страшные те похороны — под ливнем, под окрики, сквозь спрятанные взгляды и открытые, под тишину и скомканные фразы, сквозь слезы и сквозь дерзко красные цветы, под объективы из-за каждого куста — скорее нежели сам факт ухода и станут символическим водоразделом двух эпох. Но все-таки причина похорон — смерть. Как, вероятно, и причина смерти — жизнь.

31 июля Валерий Павлинчук умирает.

За три дня до этого попадает в больницу. Летняя простуда мигом разрастается, врачи находят воспаление легких.

Совсем незадолго до резкой развязки Валерий едет в Калугу. Туда вызывает Леонид Петров, четырьмя годами ранее тихо переведенный в обкомовский аппарат после короткого первого секретарства в Обнинске, где над ним откровенно потешались. Петров рассматривает апелляцию Павлинчука на горкомовское исключение из рядов. Ведет с ним долгую и строгую партийную беседу. На середине вдруг отлучается из кабинета, оставляя на столе папку с персональным делом — и, похоже, зная, что делает, и зачем. Валерий наскоро сканирует глазами, пробегает объяснительные коллег и первую в досье бумагу, подписанную физиком, лыжником и знатоком летающих тарелок Усачевым, чьим именем в Обнинске много лет спустя назовут новостроечную улицу.

В мае 68-го на пленуме обнинского горкома первый секретарь Евгений Федоров, неконфликтный сменщик Петрова из местных, которому и самому уже сидеть в этом кресле недолго остается, вяло ругает разрезвившихся физиков, надеясь дежурной риторикой и недавними выговорами умиротворить вышестоящих товарищей и спустить на тормозах.

В апреле Павлинчук остается не у дел. В теоретическом отделе Физико-энергетического института, оплоте одновременно и фундаментальной ядерной науки, и вольнодумства, он работать больше не может: лишен допуска к секретным материалам. Директор ФЭИ Родионов, который вот-вот сдаст пост, предлагает продолжить карьеру в институтском гараже или в жэке. Павлинчук отказывается, и его тут же увольняют по сокращению штатов. Коллеги идут к научному руководителю института Лейпунскому, тот не слишком уверенно обещает заступиться, но вскоре дает задний ход, ссылаясь на то, что Валерий сам не внемлет его уговорам и не желает каяться.

В марте бюро горкома исключает его из партии. Обходится в этой процедуре без самого Павлинчука, который сообщает, что болен, выписан на домашнее лечение и прийти не может. Перед этим он лежит с почечным обострением в московской больнице, откуда пишет открытое письмо Дубчеку, приветствуя занимающуюся пражскую весну.

В конце 67-го Валерий ждет обыска и ареста за чтение и распространение самиздата. Дергается, всерьез прихватывают почки — слабое место.

В ноябре работает комиссия из горкомовских и институтских чинов. Вот в этой точке уже точно можно сказать, что процесс пошел. Павлинчук — главная мишень. Все знают: именно через него идет в отдел, где он не только яркий исследователь, но еще и партийный секретарь, запретный самиздат. Валерий факт признает, но категорически умалчивает, кому давал читать.

В комиссии вторым от горкома вслед за компромиссным Федоровым значится Копылов — молодой, неприметный еще, но уже люто зыркающий аппаратчик, взятый из школьных директоров. В следующем десятилетии — наводящий страх не хуже своего патрона Новикова главный городской идеолог. Еще чуть позже — мастак любезно подвозить неискушенных дев, представляясь кинорежиссером и небезуспешно зазывая на пробы. За что поплатился все же и в местной иерархии мгновенно превратился в unperson, нелицо, никогда и нигде уже не упоминаемое.

Но это — уже сильно в другую сторону от большой развилки 68-го, к иным временам и героям. А в сторону ту простирается короткий местный золотой век. Не всегда безоблачный — город как-никак режимный, и вольницу, какую Павлинчук сотоварищи учинили в своем родном теоротделе, а через него вширь и на весь тогда маленький Обнинск, порой брались приструнить, но без души как-то брались, не то что наследники.

Соавтор — или соредактор, со-составитель — Павлинчука по легендарным сборникам «Физики шутят» и «Физики продолжают шутить» — и «Физики дошутились», как с мрачноватым уже юмором принято стало добавлять потом, — старший по стажу, по научному и жизненному опыту, а за последующие прожитые десятилетия и гораздо счастливее реализовавшийся Николай Работнов считал первой ласточкой грядущего разгрома публикацию с продолжением в городской газете своих очерков о полугодовой командировке в Данию. На этот путевой сериал в 1966 году подбил Работнова лучший за все годы местной прессы редактор Михаил Лохвицкий, после великого перелома в ряду еще нескольких лучших в других сферах, естественно, покинувший город не по своей воле. На очерки, в которых автор почему-то не очень силился разоблачить ужасы капитализма, откликнулся недовольной репликой аж целый журнал «Коммунист».

Впрочем, эта ласточка, которая слишком легко уже вспархивает  в логику последующих событий, едва ли первая. Еще в начале шестидесятых самому старшему, самому масштабному в компании Валентину Турчину досталось за рассказ в институтской стенгазете о поездке в Венгрию — хоть и не капиталистическую, но тоже заграницу, да еще какую по тем годам. В 1964-м Турчин, защитив докторскую, уехал в Москву — можно было бы сказать вовремя ноги унес, если не знать про дальнейший его путь, про вынужденный отъезд не из отдельно взятого городка, а вообще из страны тринадцать лет спустя.

Павлинчук не самиздатом единым вошел в подлинную местную историю. И не только неуемной личностью своей, не только достоинством в драме 1967-68 годов, когда, в отличие от многих, никого не сдал. Но и такими знаменитыми делами, как организация нашумевшего матча с Дубной в КВН, сразу сделавшего Обнинск всеобщим любимцем и баловнем, и, конечно, создание Дома ученых, который на несколько лет стал для благодарной здешней публики живой отдушиной.

Обнинское шестидесятничество, в эпицентре которого стоял — вернее, творил и дарил — Павлинчук, сегодня незачем идеализировать. Той оттепельной местной плеяде присущи были все ограничения эпохи, наивное — да, задним числом легко рассудить — упование на «социализм с человеческим лицом», избыточная увлеченность трудами Джиласа — впрочем, читали подряд всё, до чего возможно было дотянуться, —  и прочие характерные особенности, о которых каждый вправе составлять свое мнение. По сути это были, чего уж там, леваки, тогдашние креаклы — и, может быть, не так уж сильно грешил против истины тот же Петров, обвиняя Павлинчука в троцкизме, как ни смешна эта формулировка в чистом виде. Конечно, обнинские физики едва ли поклонялись или даже просто симпатизировали непосредственно Льву Давидовичу, но вполне понятно, какому общему вектору они вольно или невольно следовали в ложной дихотомии «сталинизм — троцкизм», испоганившей весь русский двадцатый век и никак не уходящей по сей день. И понятно, почему так жестоко, как кровных своих врагов, их раздавила в 68-м, ровно полвека назад, победившая противостоящая сила. Но эта сила, сокрушая гипотетическую, скорее в ее воображении существующую перманентную революцию в отдельно взятом городе, не привнесла ничего нравственно — речь не о градостроительстве и благоустройстве — хотя бы просто приемлемого, минимально ценного, а лишь заменила яркость серостью, свободное сознание — сервильностью. И заодно разбила в щепки лучшие здешние научные школы.

Конечно же, смерть одного, даже очень значительного, человека не может враз переменить судьбу целого, даже очень небольшого, города. Похороны Павлинчука хоть и подали недвусмысленный сигнал к расправе, все же сами по себе лишь знак, лишь метафорическое разграничение двух несовместимых, не склеивающихся эпох, зияющая между ними без шансов зажить символическая рана.   

Что же произошло с городом по большому счету? Пал ли он жертвой собственной юной беспечности и беспочвенности — или же внешних обстоятельств непреодолимой силы? Возможны несколько версий, хотя едва ли любая из них в одиночку может всё объяснить.

Напрашивается трактовка, что Обнинск просто, подобно капле, отразил море перемен, которое в конце шестидесятых разливалось по всему обществу. Нечто похожее, где-то мягче, а где-то жестче, происходило везде. В принципе на этой констатации можно бы и успокоиться, но, с другой стороны, вполне очевидно, что ключевым фактором в этой истории оказались непростые взаимоотношения между Обнинском и Калугой.

Обнинск административно входил в Калужскую область, но всей своей жизнедеятельностью замыкался на Москву и на нее ориентировался. Отчего и числил сам себя городом безоговорочно подмосковным. Калугу, на которую он поглядывал с ухмылкой — известен же хотя бы эпизод, когда приехавшего первого секретаря обкома охрана, как он ни топал ногами, элементарно не пропускала на атомный объект, — это не могло не раздражать. И, конечно, она страстно желала поставить, наконец, на место этого зарвавшегося выскочку, подмять под себя этот самоуверенный городок, слишком о себе возомнивший. Нужен был лишь повод для победоносного вторжения. И повода лучшего, чем разрастающаяся крамола, которую надо давить по партийной, а не ведомственной вертикали, то есть из Калуги, а не из Москвы, тут просто не найти. Не будь обнинских диссидентов, их, пожалуй, пришлось бы придумать, но они удачно подвернулись под руку.

Есть еще гипотеза, почему Калуга форсировала события. В Обнинске — и, кстати, не только в нем, в соседних районах тоже — упорно ходили разговоры о грядущей передаче в состав Московской области, куда эти земли и входили до образования в 1944 году Калужской. Якобы и все документы на этот счет уже находились на подписи или где-то рядом. Хорошо помнящие те времена люди рассказывают, что такой перемены ждали, предвкушали. Если это действительно так, то губернскому начальству срочно требовался некий форс-мажор, чтобы предотвратить такой поворот. Вот он, собственно, и случился.

Можно соблазниться и конспирологической версией, заподозрив Калугу в иезуитской хитрости, в умении выстраивать сложные многоходовочки. До присланного Леонида Петрова, который хоть и был человеком по многим воспоминаниям неплохим, но авторитета не снискал, и публичному осмеянию на всю страну подвергся в том же матче КВН с Дубной, и порулил в Обнинске совсем недолго, городскими первыми секретарями ставили выходцев из институтских недр, затем через положенный срок возвращая их назад с повышением и сменяя новыми такими же. Эти люди зависели от атомного ведомства, и Калуге при таком раскладе было очень сложно влиять на ситуацию. А первая же попытка поставить своего в лице Петрова обернулась конфузом. Вот и решили вновь подобрать местного, но уже не из физиков, а председателя горисполкома Федорова, который показал себя человеком, пытающимся быть хорошим для всех. Пусть разведет здесь демократию, и дело за пару-тройку лет само дойдет до точки, когда надо будет вмешиваться. И вот тогда уже… Против этой версии, конечно, можно привести массу доводов, а «за» — только один: именно так и вышло.

И, наконец, вариант, что Обнинск просто сдулся сам по себе. Вот что пишет работавший в теоретическом отделе, а затем уехавший в Москву Валерий Нозик — кстати, автор не очень длинных, но содержательно исчерпывающих воспоминаний о Павлинчуке, его похоронах и вообще о той эпохе — воспоминаний, на которые часто ссылаются как на эталонный источник, так что сошлюсь, наконец, тоже. Итак, он пишет: «К середине 60-х появились некоторые признаки стагнации ФЭИ, ведущего научного центра Обнинска. В этом нет ничего удивительного, так как узко специализированный институт за десять лет интенсивной работы либо успевает решить первоначально поставленную задачу и самими учеными должен быть перестроен для решения новых, либо постепенно деградирует, повисая на доработках, свирепо защищая первородство. Проницательному уму эти признаки были видны хотя бы по уходу ведущих специалистов, теоретиков и математиков: Турчина, Ермакова, Кочергина, Михайлуса, Смелова, выросших в Обнинске».

Подобную точку зрения доводилось слышать и от других ученых, работавших в те годы. Получается, градообразующий научный центр, долгое время фактически тождественный городу как таковому, выполнил свою миссию, и на смену изначально прорывной логике развития Обнинска явилась логика рутинная. И тут оно само собой всё и срослось, и настала другая эпоха, а уж в какой форме это произошло и с какими конкретно персонажами — дело десятое.

Скорее всего, повторимся, на самом деле здесь не какой-то один механизм сработал, а целый букет пересекающихся факторов, глобальных и локальных, закономерных и случайных, институциональных и личностных. И получилось то, что получилось. Как бы то ни было, в точке схождения сил, обусловивших дальнейшую городскую перспективу и побуждающих сегодня с грустью вспоминать ретроспективу, трагически оказался, быть может сам того не сознавая, тридцатилетний — по меркам нынешним практически мальчик — кандидат наук, одаренный физик-теоретик, пытливый читатель и дотошный писатель, азартный организатор и непобедимый кавээнщик Валерий Алексеевич Павлинчук.