Close
Закрыть

Между культурой и культом

На этом рубеже человек не просто постигает гармонию — он способен подойти к Вечности.

О судьбах современности

В наше постхристианское время культ и культура не замечают общности судьбы. Культура порою не видит культа, отчего вдохновляется не напрямую, а отголосками.

В современном культовом многообразии с ослаблением роли веры в обществе разглядеть даже не Бога — хотя бы его носителей — совершенно непросто. Настоящая культура современности (та, что подобна Симону Киринейскому) поднимает не Крест, а лишь его часть. Не разглядев в культе Бога, она не видит Христа целиком — и всей громады Его Креста. Она замечает, однако (иначе не была бы культурой), что нечто похожее на Крест не поднято, не востребовано, потеряно, завалено. И творит новое, доставая и приподнимая на деле близкий ей край крестной ноши из завалов беспамятства.

Так появляется новая, своеобразная, часто совсем неформальная современная наша культура. И тут уж задача у культа — разглядеть проблеск истины и не оттолкнуть, не спугнуть, не обидеть культурных героев. Ведь культ в проявлении современников также нередко не замечает подлинности современной (особенно неформальной) культуры. Мы об этом скажем в свое время, а сейчас возвратим наши взоры к единству судеб культуры и культа.

Дело в том, что в общности моральных судеб современности кроме культа и культуры есть и третья составляющая. Ведь если культура и вера — опоры, то судьба того, кто на них опирается, тоже слита с их судьбой. Ибо судьба отношений культуры и культа всегда в истории бывает судьбой мира. Непостоянный, нестабильный, неверный, лишь в трудные моменты допускающий существование нематериальной стороны жизни, наш мир материи, конкретики и фактов и есть та третья составляющая общей судьбы современности! Культура и культ в полноте раскрываются в обществе, не замыкаясь в себе, но своевременно служа современному миру.

О формуле печали

Современность — эпоха кризисов. Человечеству это не внове: вся история балансирует между взлетом и падением. Нам ответят нынешние скептики: мол, сегодня у кризисов очень крупные масштабы. Но в истории величина неудач выражается не только в материальных потерях. Масштабность кризисов зависит от потерь как раз моральных!

Дух и материя — две стороны медали современного мира — одинаково подвержены всеядной коррозии. Но если кризис экономики банально неизбежен (ибо она всегда — опыт разведки боем), то кризис духа всегда имеет формулу печали. Эта формула применима к неравенству приоритетов, к несправедливой иерархии целей, к восстанию и тирании законов экономики (рабов любого общества!) над госпожой моралью, к свержению подлинной аристократии — души и духа общества.

Маркс был неправ, низводя закон единства и борьбы противоположностей до земных социальных реалий. Заглавная борьба истории всегда моральна! Развитие любого общества не в единстве ли с борьбой противоположностей его тела (экономики), души (культуры) и духа (религии)? Мы отдаем им почести не равные; они же, неравно воздействуя, создают ту современность, какой мы достойны!

В своих ожиданиях разрешения катаклизмов политики и экономики, мы — то есть сегодняшний мир — не способны дать должную оценку не только моральной стороне кризиса, но и духовной стезе нашей жизни. Нам, современным, вовсе не скрытно пользующимся наследием веры и свободно погружающимся в многообразный мир культуры, еще боязно звать себя верующими и культурными представителями нации! Эти естественные черты неравнодушных в прошлом граждан сегодня «старят» нас морально и превращают в ретроградов (зануд, заноз, выскочек, ботаников, старых дев). Но чем подлинно культурней и «культовей» вы окажетесь в обществе, тем «абсолютней» ваш слух различит гармонию и шум событий мира, четче, контрастней, ахроматичней (без демонизации и романтизации) станет зрение добра и зла, дольше память уроков истории, и… вам «есть что сказать» (или о чем промолчать, когда все говорят неустанно)!

Но тут (а не в акциях бескорыстных протестов корыстной политики) возникает беловороний эффект… с глубоким контрастом на сером фоне. Так что вам суждено, сделавшись белой вороной, нести крест белизны, не запятнанный серостью мысли (а ведь как хочется, втянувши голову, быть не замеченным никем).

Как пишет мудрая древняя книга, не ставят светильник под спудом, но на подставку, дабы светил всем. Быть верующим и культурным в весьма переменчивом мире — особенность современного крестоношения. Ибо нести сей крест нужно по мартовскому льду религиозной оттепели, когда опасность потопления перекрывается надеждой, что уже скоро наше лето и поплывет корабль церкви, еще пробивающий лед сомнений.

О тоске по совести

Сегодня время свободы слова, но, увы, не свободы духа! Закон свободы совести — величайшее достижение человечества и явление истории — воспринят нами априори. А ведь в доступном идеале (история — свидетельство, что это нам доступно) он не простое право переступать порог церковный, беспрепятственно ставя у икон свечи. Он много больше, чем право и юриспруденция. Он не право, а способность возвышать мораль над инстинктом, быть земным человеком в… неземной полноте.

Он — из глубин гуманизма, из человечества! Ради него духовный предок масштабно шел на испытания далекой ссылки и расстрела. Ради него пионеры и школьники тайно (от завуча или родителей) прятали крестик, Библию, иконы бабушек. Ради него комсомольцы бывали порою готовы погубить карьеру и молодость, пробираясь в толпе старушек на Пасхальную службу.

Ради него Джон Леннон утратил карьеру в «Битлз», дабы сольной карьерой (коммерчески не столь успешной) творить лишь то, чего просила душа. Ради него он бросил «Битлз», дабы найти свой Imagine — небо на земле! Потому что свобода совести есть свобода быть человеком в самом глубоком (высоком и ответственном) представлении о «нас». Есть то, о чем Джон Леннон воскликнул в 67-м: «Всё, в чем нуждаешься, есть любовь!»

Конституция лишь гарантирует свободу совести, но не в состоянии ее дать. Ведь Сам Творец, согласно христианству, не может дать ее тому, кому она не интересна. В христианстве по этому поводу есть глубокая притча-легенда. Однажды древних христиан спросили мудрецы античные: «Если ваш Бог всемогущ, то может ли создать камень, который Сам не поднимет?» «Может! — ответили христиане. — И Он его создал. Этот камень — человек! Если человек не хочет — Бог не станет спасать его силой!»

Свобода от духа, от совести заложена Богом естественно в естественном законе нашей совести. Однако тоска по совести, по правде, по истине, по абсолюту — значительно ярче заложена в этом законе. Свидетельством тому опять история, ибо она развивалась погоней не столько за славой, за почестями, за деньгами, сколько за нравственной правдой внутри. Так уж устроен мир, что в нем есть нечто не подчиненное законам логики.

Свобода совести, пожалуй, единственная не материальная, не социальная, но жизненно важная свобода. Сколь мораль возвышенней быта, столько свобода совести асоциально неземна!

Об Абсолюте на земле

О! Если бы историю писали только люди (вспомним об авторстве иконописцев), то она никогда бы не стала иконой! Если бы история оказалась продуктом лишь людских биографий и судеб, ее долговечность была бы не прочнее всех зыбких начал человечества! Не оттого ли в истории нет эпох вечных, что разумом, словом и чувствами люди не только творят, но и губят цивилизацию?

Практика общей истории — неустанный свидетель того, что разум, слово и чувства не причины и не плод эволюции. Они — не начала начал человеческих (как мыслится многим), но лишь механизмы начал.

Каковы же тогда начала, каковы основы и законы исторической нашей судьбы? Наличие или отсутствие чего заставляет нас чувствовать, думать и говорить по-новому? Дефицит и изобилие чего вдохновляет человечество зачинать и угашать свои эпохи? Разные историки отвечают на это по-разному… Но не потому, что историй, как истин, много. Не потому, что истина у каждого своя. А потому, что истина в предельной полноте не открыта еще ни одной из научных теорий истории.

История в предельной полноте — удел одного абсолюта. История в полноте — познание абсолюта. Поскольку же абсолют невозможно познать на неабсолютной земле, значит науки истории не существует? Но это не так, ибо множество разных историков создало множество разных работ — разных научных теорий. И в каждой научной теории — своя сторона абсолюта, свое познание добра в истории. Ибо наука история (в отличие от наук точных) есть совокупность методов познания и выявления добра и зла в прошлом (дабы не повторять ошибок в будущем)!

История — работа над ошибками в гигантских масштабах прошедшего. Но, в отличие от социологии, она оперирует личностями. Она по полному счету (по крайней мере в моем понимании) оперирует фактами наличия или отсутствия веры, надежды, любви! «Какого вы Духа?» — задает она свой основной вопрос. Так что если говорить о государстве, способном дать эту хрупкую, неземную свободу (жить с которой к тому же не просто — даже врагов невозможно проклясть!), то это лишь Царство Небесное «не от мира сего».

Об иерархии любви

Начала — законы добра, добродетели, хранящие мир. Христиане в человеческой истории (а другой, пожалуй, нет) ощущали лишь три начала начал — веру, надежду, любовь. Но с точки зрения христианской они как будто не равны — иерархичны. Писал ведь апостол Павел, что любовь из них «большая».

Всей вселенской природе присущи законы, с которыми ни человек, ни мир животный без любви не в состоянии (именно!) справиться. Иерархия и свобода в людских способностях без любви, как в животных инстинктах, искажаются очень печально: от тирании до власти толпы. Не потому ли христианство именует добродетелью иерархию чувства любви? Можно считать и иначе, однако… Необъяснимое тепло и свет любви — пока только истории известная среда для плавного слияния металла иерархии с газообразным воздухом свободы!

И каждый раз, когда рождается культура, в ней есть надежда, вера и тоска по великой вселенской любви, что способна спасти и спаять воедино села и города, государства и континенты, землю и небо, человечество и Божество!

Но как это может быть? Как повторяются надежды наши, когда новая культура отрицает всё старое, особенно в плане идей? Почему человечество пишет судьбу свою заново, а она получается в самом главном похожей на прежнюю? Почему реставратор невидимый при зарождении новых культур оставляет нишу культу? И почему постхристианская Европа в лице «постхристианина» Леннона, растившего взгляды свои среди религиозных почитателей трансцендентных учений Востока, лишь утвердила любовь христианскую на вершине иерархии чувства любви? Вопросы истории, что кажется материальной, при глубочайшем рассмотрении предваряются вопросами духа.

О ритмах мира

Дух умудрен и древен, душа же всегда молода. Поэтому душа нужна духу (культу), дабы поделиться мудростью с современниками в рамках нынешних представлений и категорий общества.

А культ культуре нужен... как минимум для вдохновения! Он наделен вековым моральным опытом борьбы со злом в мире. Церковь смотрит на мир в оба: богословский метод акрибии (отторгающей от веры всё далекое) у нее всегда уравновешен икономией (принимающей всё близкое).

Сегодня время икономии — акрибию лучше оставить для себя, для самовоспитания, поучения в канонах. Замечательный наш современник святой Паисий Святогорец учил не наказывать строго детей, ибо ныне от этого они только злобятся да упрямятся.

Афроамериканским протестантам казалось кощунственным слышать ритмованный блюз, очень похожий на госпелс богослужений, на вечеринках своих прихожан. И они начали активную борьбу с ритмами. Но есть и другой пример — икономический — миссионеров Александрийской Православной Церкви. Они успешно просвещают Африку, позволяя представителям сельских племен немного пританцовывать на службах.

Всё зависит только от нас — представителей культа и культуры начала Третьего тысячелетия. Будем ли мы норовить бороться с ветряными мельницами ритмов — или окультурим их и направим служить добру.