Close
Закрыть

Дача. Прошлое и будущее

Я знаю, где находится душа русского человека. Вопреки предположениям, что, мол, она потёмки, на самом деле – ничего таинственного. Наоборот, любой человек (и, конечно же, ты, дорогой читатель), оказавшийся в пятничный вечер на Киевском шоссе, может запросто наблюдать многочасовой, многокилометровый исход русского человека. Куда? Правильно, на дачу.

Ничего подобного по эмоциональному накалу, материальной заинтересованности, душевной привязанности не существует в жизни россиянина. Плечистые богатыри, энтузиасты великих советских строек ДнепроГЭСа и Магнитки могли бы позавидовать своим кропотливым потомкам – строителям фонтанчика с водопадиком, мангальной беседки с верандой, терраски с перголой и «её величества» баньки. Проигрывая в размерах, мы, как муравьи, берём количеством: масштабы дачного строительства потрясают. Никакой мировой финансовый кризис не смог толком поколебать подмосковный придорожный строительный рынок. Получается, что растут и множатся наши дачи вопреки законам экономики. А такой подвиг может совершить только мятежная (или безмятежная?) душа. В общем, оставив иронию (которая всегда маскирует зависть), я всерьёз хочу понять феномен русской дачи.

Дача П. Кончаловского встречает XXI век (Обнинск)

Именно феномен, так как явление это специфическое, исключительно наше, доморощенное: слово «дача» (как «спутник» и «бабушка») на иностранные языки не переводится. Этимология слова туманна (может, действительно от слова «душа»?): историки и лингвисты сходятся во мнении, что это, скорее всего, «дарованная» земля, отданная за заслуги. Подарок. Дача. Образ старого деревянного дома, с резной верандой и башенкой, на которой разноцветные витражные стёклышки окон, раскрытые нараспашку со стоящими на подоконниках охапками сирени, пыхтенье самовара на террасе. Ступеньки вместе с детскими сандалетами «сбегают» в сад или дальше – в лес. Всё это родное и невыразимо грустное только слегка отражает стёршиеся черты своих заморских родственников – чопорного английского коттеджа и развязной итальянской виллы.

Усадьба Бугры (позже дача П. Кончаловского). Переезд под Киевской железной дорогой, 1903 г.

Дача – дочь, а значит, прямая наследница русской усадьбы. Не случайно «золотой век» дачи наступает после отмены крепостного права, в период упадка дворянских гнёзд, к концу XIX века. В это бурное время капитализации России помещичьи владения активно разбиваются на мелкие участки (площадь которых была тогда ещё респектабельной – около гектара) и застраиваются домами типовых проектов, например архитектора Судейкина. Чеховская пьеса «Вишнёвый сад» – готовый девелоперский проект дачного посёлка (сейчас бы его назвали «Боско ди Чиледжи»), реализованный предприимчивым Лопахиным. Антон Павлович сформулировал основной нерв дачной (а на самом деле русской) жизни рубежа веков – утрата труда и производство праздности. Русский сад устал. Он перестал нести свою сельскохозяйственную функцию, позволив новым владельцам всё более беззастенчиво предаваться безделью. Поэтому, несмотря на эксплуатацию загородного образа жизни как уютного, здорового, семейного, гостеприимного, интеллектуального времяпрепровождения, дачный миф стал синонимом пошлости. Парадокс заключался в том, что наиболее уничижительно о мелких мезальянсах, дачном карточном досуге, тотальной летней лени написали и рассказали великие дачники – Антон Чехов и Корней Чуковский, Владимир Набоков и Борис Пастернак. Последний, кстати, начинал свою долгую дачную жизнь в окрестностях нынешнего Обнинска: в 1903–1905 годах семья Пастернаков снимала дом у Оболенских на берегу Протвы. Сохранились рисунки несостоявшегося художника Бориса с видами на железнодорожный мост через Протву. А сам дом – заброшенный приют сельскохозяйственных рабочих, впоследствии, к сожалению, исчез.

Борис Пастернак. Оболенское. Железнодорожный мост через Протву. 5 июня 1903 г.

Кстати, жители Обнинска могут гордиться – у них в пешей доступности есть два достойных примера дачной архитектуры: усадьба Морозовых и дача Петра Кончаловского. К сожалению, этим домам-старожилам не повезло: руинированный облик этих уникальных зданий красноречиво свидетельствует – они, увы, никому не нужны. Глядя на их благородное умирание, я всякий раз испытываю острый укол совести – подозреваю себя в собственной никчемности. Английский учёный Лэввел, описавший русский дачный миф лучше других, замечает, что, несмотря на прилипший мещанский ярлык, «дача всегда была местом, где фокусировались тревоги русского образованного общества, исключительно сложного, не умеющего определить себя самоё и, как правило, теряющегося в догадках относительно своего возможного будущего». Не случайно самым распространённым дачным развлечением до сих пор является угадывание завтрашней погоды. Дождь или ясно? Остаться на даче или рвануть в Москву? Поработать или полежать на диване? Выпить или почитать? Вечные вопросы русского человека, душа которого противоречива, как подмосковное лето: смесь трудолюбия и лени, любопытства и равнодушия, гостеприимства и зависти, презрения и любви.