Close
Закрыть

Царская семья: великий опыт любви

 

К столетию расстрела последней царской семьи в России делюсь крохами мыслей, возможно, несхожих с позицией многих. Правда, оценки на этот счет так разделились, что впору сказать не о мнении общества, а об общественных мнениях.

Для одних расстрелянная царская семья святые страстотерпцы (даже искупители), для других — типичные неудачники (даже преступники). Дело в том, что нередко в дискуссиях преобладают крайности, не дающие самим мнениям быть услышанными. Будучи сторонником известного в России представления о святости царской семьи, я решил подчеркнуть известное, но не до конца услышанное. Ибо, как учат святые, все крайности не от Бога!

Начинать выражать свое мнение временами не просто, ведь, убегая от иного мнения, все же ищешь параллели. И пока я хотел написать о царе, на ум приходила строка окуджавская: «Говорят, что грешил, что не к сроку свечу затушил. Как умел, так и жил, а безгрешных не знает природа…»

Сознавая, сколь неподходящими для крайних мнений выглядят эти строки, не отказываюсь от них, но скорее беру в эпиграф. Ибо, если считаться с крайностями, то мнения, будто последний царь был гениальный искупитель или преступный неудачник, лягут клеймом на наше время, когда потомки разглядят то, чего нам «лицом к лицу… не увидать». «Большое видится на расстоянии» — вот неизменный закон истории.

Как трудно порой разобраться в себе. «Проще» оценивать тех, кто на виду. Не оттого ли судьбы людей не видных порой судьбоносны в истории? Бывает, сам человек неприметен, прост и скромен, а… судьбоноснее его нет! Такими явились для России судьбы скромных в быту царственных страстотерпцев. Преломления их судеб — переломы судьбы отечества.

В мире множество мнений о каждом, но наибольшее число суждений достается повлиявшим на эпоху личностям. Ведь эпохальная личность требует эпохального подхода. Глядеть на нее лучше с точки зрения не одного, а всех поколений эпохи. Тех, на которые она оказала непосредственное влияние.

Но и этого мало. «Судить» эпохальную личность надо с учетом проявления всей человеческой жизни (духа, души и тела) и человеческой истории (культа, культуры и экономики). Даже неспособностью вписаться в окружающий мир эпохальная личность доказывает наличие нематериальных законов. А подлинный дар не понятых современниками личностей — опережая время, заглядывать за горизонт (в надежде быть понятыми потомками) — сопоставим с пророческим.

Вот уже целое столетие судьба царской семьи вызывает интерес, недоумение, непонимание, удивление, вдохновение, разочарование. Последние венценосные Романовы притягивают врагов, друзей и любопытных. Ими можно гордиться и восхищаться, их можно любить, ненавидеть и уважать. Можно считать их сильными или безвольными. Лишь равнодушными к ним быть не выходит.

 

Николай II с семьей

Вспоминая минувшее столетие, их поминают чаще прочих. Память о царской семье порой затмевает образы пламенных революционеров — Керенского, Ленина, Троцкого, — претендовавших на отнятую власть. Будто Царские мученики возвысились над борьбой и возвратились к нам во всепрощающем величье.

Эпохальная личность — своеобразный дар эпохе. Особенно в последние времена, неспособные понять настоящих пророков. Сегодня, спустя столетие после кончины царской семьи, судьба Романовых до конца не понята и по-прежнему вызывает дискуссии. Прошел век, а мы всё разбираем царское наследие, будто имущество, в надежде обнаружить не реквизированные сокровища. Они, однако, не материальны, а — духовны!

Когда читаешь письма последней царской семьи, когда встречаешь рассказы подлинных свидетелей (не как в фельетоне Горького, где автор якобы сидел из безопасности голым на аудиенции, а царь держал его под прицелом), то видишь царя и его родных слишком простыми людьми, дабы соответствовать всему различию мнений о них. В свое первое «знакомство» с царской семьей я обнаружил в них лишь простоту и… иконность: доброжелательные иконописные лица на фотографиях и почти такие же характеры из воспоминаний. Это было столь неожиданно, что я поменял представление о святости. Оказалось, что она порой неприметна в присущей лишь ей простоте. Позже не раз встречалось подобное, но «встреча» с царской семьей была первой встречей со святыми, воспоминания о которых были еще свежи.

 

Великие княжны с императрицей и офицерами

Из фотографий, документов, писем и свидетельств открывались не могучие, сильные и строгие повелители (или безвольные, слабые, бесхарактерные неудачники). Открывались простые усталые люди, испытавшие многие скорби, но не озлобившиеся. Оказавшись в столь трудное время на вершине вершимых событий и (признаем это) теряя контроль над ними, царские мученики делали что могли и умели, выполняя работу свою до конца. Так что, глядя из наших времен, сознаешь: этой простой работой они оттягивали страшную гражданскую бойню. Любой энергичный политик любого толка сбил бы с равновесия маятник истории раньше них.

Почему-то история, ставя всё по местам, раздает роли не одним лишь героям да лидерам. Иногда ей нужны еще те, кто, как кажется, делает всё невпопад, не вовремя, неверно. Не решительный Суворов, а медлительный Кутузов спас отечество от Наполеона. История часто иррациональна, ибо душевные процессы в ней играют роль немалую. История — айсберг, и мы всегда спорим о видимом, видя в воде лишь отражение окружающей нас действительности. Не потому ли не замечаем, что не политика и аристократичность, а любовь с заглавной буквы выделяет царя и семью? От напряжения жизни под общим взором, от боли и частых скорбей (включая неизлечимую болезнь царевича) она была им всегда присуща! Любовь —  всё то, что мы получили от них в наследство. В эпистолярном наследии их дневников и писем ее (что в дефиците ныне), простите, хоть отбавляй.

 

Николай II и Александра Феодоровна

Вспоминаю, как замечательный педагог с истфака рассказывала об изучении царских дневников и писем еще в советское время. «Ну и что там?» — интересовались мы. «Одно удовольствие!» — отвечала она с улыбкой, цитируя: «Дорогой! Дорогая!» Письма Романовых были полны добрых прозвищ, писали это дети или взрослые — неважно. Я бы сказал, что любовь хранила их и была хранима ими. Это было их семейное сокровище, их основная традиция, чудесная панацея «ото всех болезней». Когда сегодня говорят об их политике, администрировании, правлении, я отвечаю одно: они умели любить!

Любовь, как это ни сказочно, была стержнем последней русской царствующей фамилии. Чем меньше любви получали они от окружающих, тем, кажется, больше ее возникало в семье. Любовь пронизывала каждую личность. А в императорской семье все выглядели личностями столь яркими, что без любви каждый мог показаться эксцентриком, полным выдуманных качеств, приписываемых вездесущим общественным мнением. Любовь давала простоту отношений. Любовь делала семьей, той общностью родственных душ, что зовется домашней церковью.

Править страной для царя означало любить: он старался глядеть на державу как на что-то семейное. На то, чему нужно быть примером. Любовь превратила первую семью отечества в подлинно первую, чьим примером могла и должна вдохновляться страна. А эпистолярное наследие (особенно дневники царицы Александры) сегодня для многих настольное пособие по семейным ценностям. Именно в этом качестве оно пользуется спросом в церковных лавочках, а уж при возникновении проблем в семье рекомендуется как первая помощь, как спасательный круг. Ведь все семейные представления Романовых — не кабинетные теории. Открывший их для себя открывает практический опыт любви, уступок, взаимоуважения.

На фоне свободных отношений даже в высших эшелонах (и при всей педантичности характера царицы Александры Феодоровны) их брак был подлинной любовью и подлинным примером для подражания. Помните умилительные патриархальные педагогические истории о семье Ульяновых? Их вряд ли бы мы знали, не будь перед глазами Шагинян вдохновляющего примера Романовых. Семья Ульяновых в годы советской власти была обязана выглядеть не хуже царской! Но, слава Богу, сегодня, разочаровавшись в крушении старого («до основанья, а затем…»), мы можем вернуться к традициям (если, разумеется, сами захотим). И тут переписка царя и царицы — прекрасное пособие в семейных отношениях и воспитании детей. Читая их письма, встречаешь ответы на вопросы из современных тупиков.

Семейный уклад самой видной и, казалось бы, строго консервативной русской фамилии рисует Романовых довольно прогрессивными людьми. Точнее, людьми, знакомыми с прогрессом, с новейшей практикой воспитания, понимающими, что педагогика в семье не может вдохновляться только прошлым. Причем сами царь и царица воспитывались в строгих традициях. Александр III поощрял неизнеженную жизнь, допускал потасовки в общении и голод за опоздание на обед, запрещал жалобы («доносчику первый кнут» — любимая фраза), а государыня прошла скупую школу немецкой семейной трудотерапии. Но дети их, знавшие строгость, знали и более свободное, демократичное отношение к себе. А принимая в качестве эксперимента новое слово в воспитании, венценосные родители считали, что это — лишь педагогическая задача. Целью оставалось благочестие. Пусть это казалась уже старомодным, иных главных целей любовь им не подсказывала.

Обстановка в семье напоминала скаутский лагерь, где младшим позволялось принимать совместные со взрослыми решения. Почтение и послушание сочеталось с простотой и уважением личной свободы. Примером служат равноправные отношения царя и царицы, едва ли не первые в династии Романовых. При всей счастливой любви и желании не отставать в благородстве от мировых аристократических фамилий вряд ли можно представить себе Александра III всерьез воспринимающим мнение супруги по любым вопросам кроме воспитания детей, посадок сирени в Царском Селе и искусства. Но царственные страстотерпцы Николай и Александра во многих вопросах были на равных. И это отразилось на детях, которые стали просты, незаносчивы и больше любили среду народную, нежели придворные церемонии.

 

Великие княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия в Беловежской пуще, осенью 1913 г.

Вместо роскоши поощрялись простые наряды, физический труд, спорт и народные игры. А императрица Александра Феодоровна, как простая немка, неустанно делала перерасчет, стараясь экономить на самом дорогом для нас сегодня — нарядах и вещах. Детей Романовых это не огорчало, они росли с детьми прислуги и казались всегда счастливыми. Если у кого-то из царевен в истории было простое счастливое детство, то у Романовых — в первую очередь!

Дневники и письма самих детей — вполне себе детей Серебряного века (они любили Есенина) — спокойствием и размеренностью отличаются от эпистолярного стиля современников, полных мечтательных надрывов и метаний. Пусть на стихах Ахматовой и Цветаевой ныне воспитывается эстетика, для этики столь же подходит простой слог юных Романовых.

Романовы были одними из первых, кто поддержал нарождавшееся скаутское движение (многим и сегодня представляющееся новшеством). Поскольку вопрос воспитания всегда был главным у Романовых, принятая у скаутов игровая манера привлекла их настолько, что они стали пионерами (каламбур сравнительный, простите) военизированно-игрового воспитания молодежи. Идея единства и подчинения в среде равных (что привлекло в скаутах Крупскую, подтолкнув создать пионерию) была поддержана непосредственным участием мужчин царской семьи в скаутском движении. Это заступничество дало корни и плоды даже в советском пионерском направлении (которому прежний скаутинг оставил теорию и практику). Не заступись на рубеже веков за скаутинг в России государь, не заинтересуйся им царевич Алексей — и… не увидела бы Крупская того, что породило пионерию!

Для государя вообще был характерен интерес (по крайней мере уважение) к чужому мнению. Поэтому кажется, что он был подвержен влиянию. Но в непростых обстоятельствах начала бурного века, будто вулкан качавшего устои России, царь выглядел одним из немногих в области политики, кто не гнул «свою линию» вечно, а прислушивался к другим. Это был человек со своим мнением, но умевший выслушать. Этим, конечно же, пользовались, и чаще всего он лавировал между давящими на него. Свержение и отречение Николая II не дали ожидаемого результата потому, что с царем можно было договориться, а без царя договориться не удалось.

Но это качество, мягкость и способность переменить мнение, понималось по-разному. Ведь царь старался поступать по заповедям, а время требовало действий «по понятиям». С детства склонный к искусству, душа светских компаний, он любил, например, стиль Аверченко. Но Аверченко смеялся над царем, и это знала вся страна. В юные годы правления (да и позже) царь допускал повышение тона в своем присутствии. Будучи неплохо образованным (гимназический и университетский курсы ему читали педагоги с мировым именем), государь сознавал дилемму русской власти: одному не управиться, но и разделить власть на равных при русском менталитете невозможно. Отсюда поиски опоры и прощение людей, умеющих быть помощниками. Но в трудное время таких немного.

Первую (самую спокойную и удачную) половину своего царствования государь опирался на помощь любимого дяди (супруга великой княгини Елисаветы Феодоровны) Сергея Александровича. Реформатор «свыше», Сергей Александрович в начале 1905 года было даже «разрулил» ситуацию с требованиями рабочих. Революция могла быть погашена, и поэтому он был убит эсерами. А во второй половине – самой сложной для царя и страны – государь не нашел постоянных помощников и лавировал. И если в начале правления мы видим убежденного монархиста, то затем – реформатора «свыше» и, наконец, человека, просто делающего всё необходимое на своем месте. Пытавшийся еще до коронации (да и неоднократно позже) избежать тяжести шапки Мономаха царь не пытался бежать от проблем под конец. Он представлял себя «удерживающим» происходящий хаос.

Отречение было подписано… из уважения к воле народной. Шульгин убедил, будто в народе считают, что государь притягивает неудачи. Царь отрекся в пользу брата Михаила, принеся себя в жертву ради сохранения России.

В гуманитарных науках есть понятие методологии — режима работы, основанного на убеждениях и исповедании человека. Нам будут непонятны многие стороны личности царя, если не учтем, что он пытался поступать с людьми по указаниям книг духовных (в первую очередь, «Лествицы» преподобного Иоанна Лествичника, которая была его настольной книгой). Вместо политической игры царь вводил в обращение… назидания святых. Было это наивностью или единственным искусством, которым он владел прекрасно? Всего возможней последнее. Именно этот образ царя отразился на знаменитых полотнах Серова, который, как известно, врать не умел даже в живописи. Государю, возможно, казалось, что можно противостоять надвигающемуся апокалиптическому хаосу стойким благочестием.

И у государя это получалось. Перед свадьбой у него состоялся долгий и сложный разговор с невестой Алисой (будущей супругой Александрой), проблематика которого сводилась к смене веры и принятия православия невестой. И вот человек «не влиятельный» решительно повлиял на строгую в нравах супругу и уговорил ее поменять весь образ мысли и менталитет. Спустя много лет уже низложенный, уже бывший царь Николай после допроса у Керенского так повлиял на последнего, что тот выйдет с допроса пораженный, вдохновленный, шепча: «Государь, государь…» И хотя бывший царь был подвержен влияниям, он умел открывать себя людям неожиданно честно, изнутри.

Портрет человека «изнутри» давно существует. В России он известен под именем иконы. Икона традиционна во внешнем (меняются только стили и школы), а приемы внутренней передачи (санкирь, оживки, плави, пробела) у каждого мастера свои. Но и в реалистической живописи портретист натуру больше пишет «изнутри». Таким, к примеру, был Серов с его портретом царя Николая II в серых тонах.

 

В. Серов. Портрет Николая II (1868-1918)

Замечательный русский художник Валентин Серов (запечатлевший, кстати, в усадьбе Белкино, рядом с нынешним городом Обнинском, на знаменитом портрете с зайчиком супругу известного «антимонархиста» Виктора Обнинского) всегда беседовал с «натурой», желая открыть ее душу. Но внешнее прилипает к нам, и отделить его непросто. Пришел однажды Элвис Пресли в студию записать песню, но не сумел. Звукорежиссер отметил в юноше талант, но то, что пел Пресли, было копированием. После долгих часов неудач Элвис вдруг заорал для разрядки: «It`s all right mama»… и открыл себя миру! То же вышло у  Серова с Николаем II. Государь позировал долго, но… получалось обыденно и официально. Художник собирался уйти, как вдруг царь устало присел и взглянул отрешенно с печальною улыбкой. Именно этой печали, этого проявления души ждал Серов. Так родился портрет — вполне иконописный, висящий в красных углах у многих почитателей святой царской души.